Дом был старым. Старым, вросшим в землю по самый порог... весь какой-то покосившийся, с пустыми - слепыми? - глазами-окнами...
Тропинка, ведущая к дому, заросла крапивой.
Мы все же прошли - крапива не обжигала и вообще, кажется, незаметно - ненавязчиво - расступилась перед нами. Как будто приглашает, - шепнула Тера и я с ней согласилась. И правда, похоже. Ну, раз приглашают...
...Внутри было светло. И очень тихо - даже половицы не скрипели под нашими ногами, даже дверь отворилась совершенно беззвучно и, кажется, раньше, чем ее толкнули - качнулась на петлях, как только подруга задела ее кончиками пальцев.
...Обломки, обломки, обрывки... Пачка писем на колченогом ободранном столе - припавших пылью, пожелтевших, написанных, кажется, еще чернилами, вон, клякса расплылась - почему их не забрали хозяева? Почему не растащили на растопку соседи?..
...А на стене висело зеркало. Самое простое, без рамы, мутное, но целое, даже не треснутое - почему-то вызвавшее оторопь - неуместно и жутковато оно здесь выглядело.
Мы попятились к выходу - тут только заскрипели, словно заплакали, доски под ногами, дверь пришлось толкать вдвоем - она еле открылась, открылась с протяжным скрипом-стоном...
Крапива заплетала ноги, хлопали на невесть откуда взявшемся ветру полуоторванные ставни - не пугая, нет - упрашивая задержаться, жалуясь на одиночество, на бросивших хозяев, на новые дома, которым ведь все равно, кто в них живет, на нас самих, пришедших всего на несколько минут...
...Мы приехали снова - через неделю. Более-менее успокоившиеся, уговорившие друг дружку что нервы-таки пора лечить, что зеркало- всего только зеркало, что беспричинная паника исключительно следствие нездорового воображения.
Мы приехали через неделю, а дома больше не было.
Были несколько досок, еще не утащенных деловитыми соседями для поправки собственных заборов или просто на всякий случай, несколько кусков чего-то, что раньше покрывало крышу, да поблескивали в крапивных зарослях осколки зеркала.
Мы еще постояли, слушая беззаботный посвист ветра, басовитое гудение проводов и - скорее улавливая каким-то шестым чувством, чем слыша - отзвук приглушенных, безнадежных всхлипываний, словно несуществующий уже дом оплакивал сам себя... и пошли прочь.
На душе было тоскливо и пусто.